civil_disput (civil_disput) wrote in eto_fake,
civil_disput
civil_disput
eto_fake

Святая наука – расслышать друг друга

Оригинал взят у civil_disput в Святая наука – расслышать друг друга
или как психологические типы создают историю, экономику и культуру © Евгений Милютин, открытая лекция 2016 года

Если нам нужна не просто история, а наука об истории, тогда требуется привязать исторический процесс к повторяющимся типичным событиям.
Предлагаемый мной психоаналитический подход исходит из того, что деятельность человека предопределена типом его мышления. А так как этих типов много, каждый из нас, в сущности, живет в надежде рано или поздно настоять на своем.
В любой момент времени доминирующим оказывается только один психологический тип – эта победа на время обнуляет множество других истин и предпочтений; будучи всегда приобретением, она каждый раз оказывается и ошибкой, и поражением.

И вот уже что-то сияет пред нами,
Но что-то погасло вдали.

орган
О чем вы сейчас подумали? Мои ассоциации – музыка или церковь.

Однако английский джентльмен Джетро Тулль (Jethro Tull, 1674 – 1741), слушая органную музыку в местной церкви, пришел к мысли о том, что было бы неплохо соорудить новую сеялку на конной тяге.
Конечно, я не собираюсь рассказывать об этих сеялках. Этот пример лишь должен подчеркнуть, что наши ассоциации выдают типы нашей психической организации. Там, где одному грезятся ангелы, другой размышляет о водопроводных трубах.
Изобретение Тулля и другие английские инновации в сельском хозяйстве (чередование зерновых и кормовых культур – лорд Таунсенд, первые опыты селекции овец – Роберт Бакуэлл, если назвать только самые важные усовершенствования), произошли около 1750 г., когда население Англии составляло 5, 7 млн. человек. Через сто лет благодаря увеличению производства продовольствия оно достигло 16, 6 млн. человек. То, что мы называем модернизацией, машинной цивилизацией, промышленным капитализмом и, в конечном счете, современностью, началось в Англии в XVIII веке с нескольких скромных усовершенствований. Они, однако, произвели аграрную революцию, обеспечившую избыток питания, и, одновременно, избыток рабочих рук. Ранее 1725 года продуктивность английского земледелия была такой низкой, что 20 фермеров могли прокормить только 21 человека, но к 1775 году для решения этой задачи требовалось только 6 фермеров. Затем на этой достигнутой основе сытости начинается промышленная революция – около 1775 г., и, в свою очередь, на базе комфортного быта среднего класса происходит революция знаний, т.е. создание науки как производительной силы, – после 1850 года.
Разумеется, неверно думать, что сначала появляется машина, а только потом мышление человека, которое ее создало. Техническое мышление должно предшествовать технике. Те историки или экономисты, которые верят, что будто бы паровой двигатель или электричество, или какое-то третье техническое достижение изменили историю человечества, заблуждаются в определении причинно-следственной связи. Все начинается с типа мышления, пригодного для решения определенных задач, которое уже есть, тогда как этих задач и, тем более, результатов их решения, еще нет.
Таким же ошибочным является и предположение о том, что воспитание человека в определенной культуре предписывает его мысли определенное направление. Изобретатель сеялок Джетро Тулль был по образованию юристом. Агроном-любитель лорд Таунсенд возглавлял министерство иностранных дел. Адам Смит преподавал в университете не экономику, а нравственную философию. Их воспитание, или усвоенная ими сумма знаний, или культура, в окружении которой они жили, даже те предметы, которыми они пользовались в быту, не имели отношения к тому, что они делали сами.
Чтобы могли осуществиться три революции, о которых было сказано выше, прежде должен был явиться тип мышления, имеющий позитивную направленность на внешние объекты, факты или идеи, на преобразование мира за окном.
Такой тип мышления порой называют материализмом, в другом контексте – позитивизмом или рациональным подходом. Но первое его научное описание принадлежит Карлу Юнгу, который назвал такое мышление экстравертным.
Экстравертное мышление ведет или к новым фактам, или к общим концепциям разрозненного опытного материала, к иной концепции, или оно присоединяет к данному материалу что-нибудь дальнейшее. Психическая организация, как думал Юнг, не является продуктом воспитания или среды, напротив, от типа мышления как от самой глубокой основы отталкивается любая деятельность – и воспитательная, и экономическая, то есть некое обустройство среды.
Среда, в которой происходила экстравертная революция XVIII века, досталась революционерам от «прежнего порядка», устроенного противоположным типом мышления.
Для этой второй, интровертной установки характерно отсутствие интереса к внешнему миру, к внешним фактам или объектам, а ведущее место в психической деятельности субъекта занимает сам субъект.
Если экстравертный разум озабочен достоверностью Жизни, которую он стремится удержать от Смерти, схватывая и фиксируя то, что дано от природы, или чему сам человек может дать форму вещи, то интровертный разум, напротив, стремится не допустить превращения Смерти в Жизнь. Такой глядящий в бездну себя разум повторяет, что он не от природы, не от Жизни есть тот, в котором живет и обитает Вечность. Интровертная установка – это такая формула достоверности субъекта, которая не следует в потоке Жизни. Такое сознание видело бы становление и исчезновение вещей одновременно с их наличным бытием, – то есть как нечто вневременное, или как если бы воспринимающее сознание само уже прожило миллионы лет. Настоящий момент, – как пишет Юнг, – является для этого сознания неправдоподобным.
Внутренняя психическая реальность интровертного типа настолько сильна и самодостаточна, что доходит до игнорирования внешнего факта. Или это будут, во всяком случае, факты, препарированные до неузнаваемости, например, приобретающие форму суеверий или мифов.
С точки зрения самого глубокого экономического противоречия, товар – деньги, экстраверты представляют собой сторонников товарной производительной экономики, а интроверты – денежной потребительской экономики. Такое разделение было замечено уже Аристотелем, который обустройство обитаемого пространства назвал ойкономикой, а создание сокровищ – хрематистикой.
В экономической истории Запада период с II в. до н.э. по 1600 г. совпадает с возвышением и господством интровертной установки сознания и с хрематистикой. Период с 1600 г. по 1944 г. – с ойкономикой и экстравертной установкой сознания.

Испанское золото. Patron del tutto

Ф. Бродель утверждает, что в XVI веке роль драгоценных металлов была как никогда высока, цитируя в подтверждение своих слов венецианского автора: «Наши насущные потребности обеспечивают не столько товары, сколько золото и серебро. Эти металлы являются пружиной власти и питают биение ее сердца, ее энергию, ум и душу, ее бытие и жизнь, наконец. Они преодолевают все препятствия, потому что все подчиняется им и слушается их приказа».
Каково бы ни было их происхождение – из серебряных рудников Старой Сербии, из Альп, из золотых россыпей Судана и Эфиопии или из разработок Нового Света, попав однажды в оборот средиземноморской торговли, они неизменно оказываются в потоке, уносящем их на Восток – сначала в Сирию, и далее в Индию, Китай, Индонезию. Средиземноморье можно уподобить некой машине для сбора благородных металлов, которых здесь, тем не менее, всегда недостает.
В 1603 г. эксперт банка Риальто пишет, что наличные деньги всегда возвращаются из Леванта в виде товаров. «Деньги из Леванта, – замечает Тавернье около 1650 года, – домой обычно не возят, а покупают на них хорошие товары, приносящие прибыль». В Египте, располагая pezze da otto di Spagna (серебряные песо, стоившие 8 реалов), можно заработать до 30 процентов. Средиземное море это «машина для сбора благородных металлов», по выражению Броделя.
Америка, которая переняла эстафету поставок золота в Средиземноморье из Африки, стала также источником крупных поставок серебра. Благодаря внедренной в 1557 г. Бартоломео де Медина технике амальгамации, испанцам удалось удесятерить объем ввоза драгоценных металлов в Европу, который достиг пика в период с 1580 по 1620 г. Это единственное техническое изобретение испанской цивилизации не изменило характера торговли в Средиземноморье, тогда как расходы империи только растут.
Имперская политика в Нидерландах, Германии и в Средиземноморье (война с турками) поглощает половину государственных расходов. Все остальное попадает в Италию и далее в Китай. Ось Италия – Китай, которая берет начало в Америке и обходит вокруг света, представляет собой постоянно действующий фактор мировой торговли вплоть до начала XX века.
Филиппины становятся отдельной статьей расходов империи. Здесь испанцы нуждаются буквально во всем: в продовольствии из Китая, рабах из Индии и Африки, и, несколько неожиданно, в серебре из Японии. У испанцев было свое серебро из Мексики, и оно ввозится на Филиппины в количествах, превышающих поставки в Европу, как сообщает Генри Кеймен в книге «Испания: дорога к империи».
Действительно, денежная машина.
Но монархия Филиппа II – это не только денежная машина. Это также производство управленческого знания. Интроверсии соответствует особая форма знания, господствующая над фактами или игнорирующая факты, и, в конечном счете, служащая обоснованием внутреннего эгоизма. Ради этого создаются теории, и чем дальше они уходят от действительности, тем большее место в них занимает мистическая битва добра со злом. Добром интровертный индивид, разумеется, считает свое Эго, а потенциальным злом – все по отношению к нему внешнее, возражающее, отклоняющееся от любовно выстроенной в сознании мифологической картины. Например, интровертный преподаватель обязательно разделит любой класс на праведников, повторяющих за ним слово в слово, и еретиков – всех остальных. Интроверсия испанской империи особенно преуспела именно в этом аспекте деятельности, вполне заслужив свой исторический имидж машины толкования священных текстов, производящей в качестве полезного выхода приказы на убийство еретиков.
Alter Ego денежной машины находилось в Нидерландах и Германии, где велись непрерывные войны против протестантов, чье движение стало во многом следствием самих этих войн. Испанцы и австрийцы не хотели и слышать об уступках в идеологии. Один из советников Фердинанда II, императора Священной Римской империи заявлял: «Горе тому монарху, который не прислушивается к голосу Господа, велящего убивать еретиков. Войну следует начинать не ради себя самого, но во имя Господа».
Более знаменитый брат австрийского завоевателя, Филипп II, король Испании, Португалии и Нидерландов, Неаполя и Сицилии, владевший денежным и военным центром империи, был разумным человеком, читателем Эразма Роттердамского и Коперника. Однако и его войны за Нидерланды, против Англии и Турции не были продиктованы ничем, кроме желания – вполне искреннего, насколько можно судить по его письмам, – услужить Папе и Религии.
Присоединение французского хлеба к испанскому золоту было бы более приемлемой целью военного реализма, тогда как путь в Нидерланды становился короче и легче. Если бы Филипп II сосредоточился на Франции, на которую он мог напасть с трех сторон по суше, Франция не смогла бы выстоять. Но Франция была неверной целью, с точки зрения идеологии.
Имперское сознание оказалось неспособным преодолеть этот разрыв между идеологией и реальностью.
Разрыв в сознании, в свою очередь, становится причиной кассового разрыва в финансировании имперских фантазий. Официальные записи Севильи показывают, что между 1500 и 1650 годами из Нового Света в Испанию было прислано более 180 тонн золота и более 16 000 тонн серебра.
За исключением слитков и монет, Испания в этот период могла поставлять на внешние рынки только шерсть, доходы от торговли которой были совершенно неадекватны расходам правительства. Экономика почти всемирной монархии Карла V и Филиппа II, подчинившей прямо или косвенно также центральную Европу, кроме Франции, была дефицитной и зависела от поставок серебра из Нового Света. Будь то закупки хлеба – главного потребительского товара, леса или полотна для своего флота, металлов для производства оружия, или когда дело касалось найма войск для войн в Нидерландах, Италии, в Африке, в Средиземном море или в Атлантике, – во всем этом монархия зависела от своей денежной машины, поскольку производство денег было единственным товарным производством Испании, продукция которого пользовалась спросом во всем мире.
Об испанском королевстве говорят как об «индиях для других, чужеземных королевств». Венецианец Соранзо утверждал в 1556 г., что только во враждебную Францию ежегодно без разрешения короля попадало до 5 с половиной миллионов золотых эскудо. После визита в Испанию серого кардинала английских финансов Томаса Грешема, покупавшего здесь серебро, испанские банки были вынуждены приостановить все платежи. Насколько можно предполагать, таким образом был куплен недолгий мир с Англией и уничтожена своя шерстяная промышленность. «Боюсь, – писал Грешем, – что я повинен в их банкротстве». Записи французских консульств в Алжире и Тунисе, относящиеся к 1674-79 гг., указывают на преобладание в Африке испанской золотой и серебряной монеты. Венецианские и даже турецкие цехины чеканят из испанского золота. Итальянские источники сообщают также, что султан получает испанские золотые монеты… из Львова.
Вместо того, чтобы тратить деньги на месте и вкладывать их в какие-то доходные предприятия, как поступал купеческий клан Фуггеров с серебром из своих рудников в Германии, испанские Габсбурги постоянно оказывались втянутыми в политические проекты за рубежом, весьма накладные при Карле V и фантастически убыточные при Филиппе II.
Внимание субъектов испанской деловой активности, как государства, так и частных лиц, было приковано к морским путям между Новым Светом и Европой. Конвои в Севилью отправлялись из Гаваны раз в год – в марте, по соображениям безопасности. Но солдаты и теологи, помогавшие испанцам управлять Европой, требовали денег намного чаще. Несмотря на убедительное исследование Ф. Броделя и многих других историков, этот кассовый разрыв игнорируют в попытке объяснить испанскую инфляцию попросту наплывом дешевого серебра.
Это неверно в двух отношениях: серебро покидало Испанию и расходилось по всему миру, оказываясь, в конечном счете, в Турции, Индии, Китае – странах с товарной экономикой. Кроме того, биметаллическая корзина испанских «валют» дорожала в целом, а не дешевела, поскольку драгоценных металлов, пригодных для чеканки монет постоянно не хватало для обслуживания растущих торговых потребностей стран с «нетрадиционной» для феодально-земледельческой Европы структурой хозяйства: Голландии и Англии, которые в XVI – XVII веках начинают создавать товарные экономические системы, копируя передовой опыт Востока. Если бы вся европейская экономика была подобна испанской денежной машине, банкротство всемирной монархии не произошло бы на пике производства драгоценных металлов в Америке. Но, по свидетельству Генри Кеймена, объем испанского тоннажа в Атлантике около 1600 г. составлял незначительную долю одной только голландской торговли, и только на Балтике.
Не желая того, испанский монетный двор выковал себе двух опасных могильщиков, инвестировавших не в потребление, а в новое производство. Монархия видела только одну сторону проблемы – кассовый разрыв, но была далека от понимания экономической природы ожесточенного сопротивления голландцев и англичан, которое она сама и финансировала.
Кассовый разрыв закрывали генуэзские бумажные векселя, покрытие которых требовало роста поступлений из Нового Света, а те становились более скудными – отчасти вследствие английских и голландских нападений, но в гораздо большей степени потому, что в Новом Свете складывались производительные товарные системы, нуждавшиеся в серебре для внутреннего денежного обращения и собственной торговли с Востоком. В конечном счете, кассовый разрыв достиг такой суммы, для покрытия которой требовалось три года нормального функционирования атлантических конвоев. И тогда испанские финансы рухнули, будучи разорванными оттоком средств (да и людей тоже!) в новые товарные экономики северной Европы и собственных колоний.
Появление в Леванте английских тканей (1583) и банкротство Филиппа II (1596) – это события, не состоящие в прямой связи друг с другом. Но все же они являются элементами одного процесса ухода с исторической сцены средневекового монетаризма. Ткацкий станок одержал верх над печатным.



Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга,
Бубенчик не смолк под дугой…

Продолжение следует



Tags: деньги, европа, наука, прогресс, психология, средневековье, турция и византия, человечество, экономфинбиз, эпохи
Subscribe

Recent Posts from This Community

promo eto_fake march 28, 2012 00:37 7
Buy for 10 tokens
Large Visitor Globe Поиск по сообществу по комментариям
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments