mamlas (mamlas) wrote in eto_fake,
mamlas
mamlas
eto_fake

Categories:

Как Хармс фрицев не дождался

По теме: Литпресс. Госиздат и Хармс, Введенский и др. | Введенский. «Подвиг пионера Мочина», 1931

Немец Даниил Хармс

2 февраля — 73 год со дня смерти поэта Даниила Хармса. Его жизнь хорошо показывает, насколько тяжело приходится творческому человеку в России, не включённому ни в один из извечных кругов – сислибов и чекистов, а отсюда – «уволенному» из своих. И выходом для него становится только пораженчество. В случае с Хармсом – желание немецкой оккупации, его жены Малич – бегства с немцами в Европу. ©
~~~~~~~~~~~


___

Даниил Хармс, урождённый Юмачев, с самого рождения был инородным телом для России. Мать – дворянка Надежда Колюбакина (потомок древнего немецкого рода Ференсбахов), выключенная из аристократического круга за революционные настроения. Отец – Иван Ювачев (псевдоним Миролюбов), морской офицер, рано увлекшийся народовольчеством и наказанный царским правительством 15-летней каторгой и вечным поселением на Сахалине (впрочем, после 11 лет ада в заключении помилованным). Ко всему, Иван Ювачев после возвращения в Петербург порывает с революционными идеями и становится религиозно-мистическим писателем – сначала толстовцем, потом розенкрейцером. Надежда Колюбакина же в своих революционных убеждениях держалась до самой смерти в 1928 году, правда, по советским меркам эти убеждения были неверными (плехановскими, т.е. меньшевистскими).

Россию оба родителя Даниила любили, но не ту, которая была, а воображаемую, которой так и не случилось (и случится ли когда?). А Даня Россию уже с детства не любил.


Отец Даниила Хармса – Иван Юмачев

Каноническая биография Хармса хорошо известна. Обратим внимание лишь на несколько деталей. В детстве, лет до 10-12 (т.е. до Революции, она случилась, когда ему было как раз 12 лет), Даня был англофилом, страстно желавшим быть похожим на своего любимого персонажа – Шерлока Холмса. Тогда и возник первый его псевдоним – Харм (harm – англ. вредить, т.е. вредитель). В годы обучения в немецкой школе (1915-1918) в окончание к этому псевдониму прибавляется «с» – Хармс. Но это был тогда не единственный, точнее не основной псевдоним: в годы окончания Первой Мировой (12-13-летний подросток) и до середины 1920-х он чаще всего щеголял с ФИО «Карл Шустерлинг». В разгар антинемецкой истерии, заметим. Чтобы понять каков был вызов обществу, представьте, что осенью 1999 года какой-нибудь ученик 7-8-го класса питерской школы требовал бы себя называть Шамиль Радуев (или Салман Басаев).

Германофилия Хармса началась именно тогда – в 1917-18 гг., и продолжалась всю жизнь. Дошло до того, что даже Библию он стал читать на немецком языке, в лютеранском варианте. В совершенстве владел немецким языком. Его вторая жена Марина Малич позднее, в эмиграции вспоминала:

«Он был, я бы сказала, вкоренён во все немецкое, в немецкую культуру. По-немецки говорил идеально.

В доме было довольно много немецких книг, в его собственной библиотеке, и он ими постоянно пользовался. Когда он куда-нибудь шёл или уезжал, он часто брал с собой Библию на немецком».

Вся остальная жизнь Хармса была таким же вызовом стране и её обществу. Если уместить её в одну строку, то он был «антигосударственником, юродивым и русофобом». Юродство здесь – лишь защитная маска, и именно благодаря ему он продлил себе жизнь. Это старый, испытанный русский метод отгородиться от государства, точнее, жить вне его, получая прощение там, где здоровому не поздоровилось бы.


Детство Даниила

В России принято рассматривать творчество Хармса и отчасти группы ОБЭРИУТов, где он состоял, как прикол, абсурд. Многие позднее старательно копировали его метод – начиная от поэта Пригова и заканчивая более мелкими литераторами, типа детского писателя Остера. Но всегда получалась грубая поделка, как китайский контрафакт: чтобы стать вторым Хармсом или даже его последователем, нужно было пережить то, что пережил он («вырасти в аутентичной среде», потому-то и у китайцев никогда не получится один в один скопировать пресловутую женскую сумку «Луи Витон»).

Хармс везде был чужим (а его копировальщики, наоборот – везде своими). В среде левых писателей (ЛЕФ и т.п.). В среде придворных (РАПП, позднее Союз писателей). Первых сегодня бы назвали сислибами, вторых – чекистскими мурзилками. И тех, и других он презирал за приспособленчество. Впрочем, за стойкость принципов некоторые из приспособленцев уважали его до самой смерти (своей или Хармса). Помощь вечно бедному, часто голодавшему неделями до своей смерти в 1935-м оказывал Каземир Малевич. Все 1930-е – Самуил Маршак, в конце 1930-х и до смерти Хармса – Леонид Пантелеев. Они помогали ему деньгами, но почти никогда – работой или заступничеством перед властью, непотизмом – что до сих пор в России норма в среде сислибной и чекистской творческой интеллигенции. Самое смешное, что когда любая групповщина и идеология (кроме государственнической) в писательской среде уже была запрещена, в середине 1930-х, именно ОБЭРИУТов стали называть «последней левой группой» (через пару лет, в 1937-38-м, всё «левое» в СССР доросло в глазах чекистов до «фашистского»).

Таких упёртых, с чувством собственного достоинства писателей в 1930-е было раз, два и обчёлся: Варлам Шаламов, Андрей Платонов, да фантаст Александр Беляев. Всех троих можно тоже, как и Хармса, смело записывать в «русофобы и антигосударственники». Александр Беляев же «умудрился» почти полностью повторить последние дни Хармса – умер месяцем раньше в оккупированном немцами Пушкине. «Дождался освободителей»: немцы похоронили Беляева с почестями как великого русского писателя. А его семья (жена и дочь) уже полностью повторила путь семьи Хармса (жены) – убежав из СССР в Германию с фашистскими оккупантами. Тут же стоит заметить, что Хармс себя и своих соратников по ОБЭРИУТ провозгласил «честными литературными работниками».


Писатель Александр Беляев

Даже при аресте ОГПУ в 1931-м никто из тогдашней творческой интеллигенции не решился вступиться за Хармса (и обэриутов). Хлопотал лишь его отец, старый политкаторжанин и сотрудник Красного Креста, уже глубокий старик (71 год). Власти пошли на встречу «видной жертве царского режима», и заменили его сыну (а заодно и другим писателям-подельникам) 3 года лагерей на ссылку.

Причины этого ареста сегодня принято произносить скороговоркой – «за вредительство в детской литературе». Но забывают дорассказать, что к моменту задержания обэриутов в ОГПУ на них лежало 7 доносов – 5 от до сих пор неназванных «советских писателей» (только предположения – кто-то из ЛЕФовцев, злые языки называют Николая Асеева и Осипа Брика), один от какого-то литкритика и один – коллективное письмо студентов ЛГУ. Чашу же терпения чекистов переполнил донос от соседей одного из членов ОБЭРИУТа: в его квартире Хармс и соратники в декабре 1931-го громко распевали «Боже, Царя храни!», а также провозглашали тосты в память Его Величества Государя Императора Николая Александровича.

Даже две жены Хармса – это тоже был побег из России. Первая, с которой прожил 7 лет – французская еврейка Эстер Русакова. Вторая – Марина Малич, по отцу – из знатного княжеского рода Голицыных (мать была сербкой, бросившей дочь почти сразу после рождения и уехавшая во Францию). Марина была его единственным другом (обычно к этому прибавляют и пошлый эпитет «муза»). Нет, пожалуй, был ещё один – соратник по ОБЭРИУТ, поэт Александр Введенский. Такой же выходец из революционно-аристократической семьи (отец юрист с эсеровскими взглядами, мать – дочь генерал-лейтенанта), «юродивый и русофоб» (за нетерпеливое ожидание Гитлера арестован в Харькове по 58-й статье в августе 1941-го, по пути в казанскую тюрьму умер в поезде).


Любимыми писателями Хармса были Козьма Прутков и австриец Густав Майринк. Первого уважал за мастерскую литературную мистификацию (фактически то же юродство, осуществлявшееся под этим «именем» группой литераторов под предводительством Алексея поэта Толстого). Второго – за отлично прописанного Голема, в котором он видел собирательный образ советского человека.

Во время массовых чисток в 1937-м Хармса удивительным образом не загребли. Но он понимал, что это дело случая, и чтобы обезопасить себя, он в 1939-м симулирует шизофрению и идёт «сдаваться» в дурдом. За 15-летнюю практику юродствования (паясничания, сказал бы, стремившийся подальше уйти от русского, сам Хармс) поэт наловчился казаться не от мира сего, в дурдоме всё прошло гладко. Летом 1941-го Хармс для пущей «брони» (война на носу) и как источник существования (пенсия) выбивает себе 2-ю группу по инвалидности (диагноз тот же – шизофрения).


Хармс и художница Алиса Порет – его близкая подруга в период между первым и вторым браком

Чтобы окончательно освободиться от России, Хармсу не хватило самой малости, возможно, нескольких месяцев. В августе 1941 в осаждённом немцами Ленинграде на него пишет донос Антонина Оранжиреева (урожденная Розен), лучшая подруга поэтессы Анны Ахматовой. В один из вечеров на встрече с друзьями (где была и Оранжиреева) Хармс, по законам военного времени, наговорил на расстрел. В доносе, в частности, передавались слова Хармса:

«Советский Союз проиграл войну в первый же день. Ленинград теперь либо будет осажден или умрёт голодной смертью, либо разбомбят, не оставив камня на камне. Тогда же сдастся и Балтфлот, а Москву уже сдадут после этого без боя.

Если же мне дадут мобилизационный листок, я дам в морду командиру, пусть меня расстреляют; но форму я не надену и в советских войсках служить не буду, не желаю быть таким дерьмом. Если меня заставят стрелять из пулемета с чердаков во время уличных боёв с немцами, то я буду стрелять не в немцев, а в них из этого же пулемета».

Оранжиреева резюмирует: «Ювачев-Хармс ненавидит Советское правительство и с нетерпением ждет смены Сов. правительства, заявляя: Для меня приятней находиться у немцев в концлагерях, чем жить при Советской власти».


Следствие вяло идёт пару недель: у арестованного справка о шизофрении, даже по законам военного времени с дурака нечего взять, кроме анализов. Хармса для проформы свозили на «анализы» (на психиатрическую экспертизу), где врачи ещё раз подтвердили – «шизофреник». Вызвали ещё раз Оранжирееву для уточнения показаний, может вспомнит что-то важное, уже не относящееся к делу Хармса, про сообщников, к примеру (в тот момент она работала переводчицей в Военно-Морской академии). В кабинете следователя она рассказала почти то же самое, что в доносе, с небольшими добавлениями. Сообщников не назвала, дело можно считать законченным. Кстати, вот её новые показания:

«Мне известно, что Ювачев-Хармс, будучи антисоветски настроен, после нападения фашистской Германии на Советский Союз систематически проводил среди своего окружения контрреволюционную пораженческую агитацию и распространял антисоветские провокационные измышления. Ювачев-Хармс в кругу своих знакомых доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно и неминуемо. Хармс-Ювачев говорил, что без частного капитала не может быть порядка в стране. Характеризуя положение на фронте, Ювачев-Хармс заявлял, что Ленинград весь минирован, посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Скоро от Ленинграда останутся одни камни, и если будут в городе уличные бои, то Хармс перейдет на сторону немцев и будет бить большевиков. Хармс-Ювачев говорил, что для того, чтоб в стране хорошо жилось, необходимо уничтожить весь пролетариат или сделать их рабами. Ювачев-Хармс высказывал сожаление врагам народа Тухачевскому, Егорову и др., говоря, что если бы они были, они спасли бы Россию от большевиков. Других конкретных высказываний в антисоветском духе Ювачева-Хармса я теперь не помню».

Хармса определяют в тюремный дурдом, и дожидаются, когда его можно будет отправить на излечение на «большую землю», предположительно – в Новосибирск или Казань (по иронии судьбы в Казани похоронен его друг поэт Введенский). Но в военное время психбольной – груз не первой очерёдности. Пересылка всё оттягивается и оттягивается. А в Ленинграде в это время один из самых суровых периодов блокады. Психбольным положено всего 150 гр. хлеба в день. 2 февраля 1942 г. Хармс умирает от истощения в тюремной психушке.


Как сложилась бы судьба Хармса, эвакуируй его из блокадного Ленинграда, можно только домысливать. А домысел тут, как нам кажется, таков: Хармс нашёл бы способ отправиться на Запад и оказаться на оккупированной немцами территории. Нет – так пошёл бы в один из многочисленных отрядов дезертиров, промышлявших тогда как раз в Поволжье (как могло бы интересно выйти – именно там, в Поволжье, в войну ловил и бил банды дезертиров отец писателя Лимонова, чекист). В любом случае, Хармс не остался бы безучастен к происходившему в годы войны. Он не боялся умереть, не любил себя (в дневниках часто пишет, что надо наконец-то решиться на «настоящее дело», а нет – так в петлю, нет сил жить, как живётся).


Фотография Хармса в его деле, осень 1941 г.

Зато хорошо известно, как сложилась судьба двух людей, в августе 1941-го ставшими самыми близкими для Хармса. Агент НКВД (МГБ) Атонина Оранжиреева так и осталась близкой подругой Анны Ахматовой (Анта – так называла её Ахматова), и продолжала писать доносы на её круг до середины 1950-х (как и ещё одна близкая подруга поэтессы, переводчица с польского и стукачка Софья Каземировна Островская).

После смерти Оранжиреевой в 1960 году Ахматова, посвятила памяти стукачки одну из лучших своих эпитафий, вошедшую впоследствии в «Бег времени»:

Памяти Анты
Пусть это даже из другого цикла…
Мне видится улыбка ясных глаз,
И «умерла» так жалостно приникло
К прозванью милому,
Как будто первый раз
Я слышала его.


(Кстати, ещё в конце 1930-х Александр Введенский предупреждал Хармса в одном из писем: «Уже в который раз я тебя зову к нам в Курск подальше от твоей знакомой Анны Ахматовой и её подружки энкавэдешницы Антонины Оранжиреевой. Поверь, не доведут тебя эти женщины до добра».)

Жена Хармса, Марина Малич, весной 1942-го была вывезена в эвакуацию в Пятигорск. Там она встретила немцев, отступила вместе с ними в Германию. В своих воспоминаниях она описала тот 1942-й год:

«Я подумала: «Жить в России я больше не хочу…» На меня нахлынула страшная ненависть к русским, ко всему советскому. Вся моя жизнь была скомкана, растоптана. Мне надоело это русское хамьё, попрание человека. И я сказала себе: «Все равно как будет, так будет…»


Марина Малич

После 1945-го на короткое время поселилась у матери во Франции, в Ницце. Там от её мужа, отчима Михаила Вышеславцева, родила ребёнка. Перебралась в Венесуэлу, там вышла замуж за Юрия Дурново. Держала в Каракасе книжный магазин. Умерла в возрасте 93 лет. Всё, что ей удалось взять с собой из России – это любимая Библия Даниила Хармса, на немецком языке, и вот эта записка от него:

«Дорогая Марина. Я пошёл в Союз. Может быть, Бог даст, получу немного денег. Потом к 3 часам я должен зайти в Искусство. От 6–7 у меня диспансер. Надеюсь, до диспансера побывать дома.

Крепко целую тебя.

Храни тебя Бог.

Даня

(Суббота), 9 (августа), 1941 года. 11 ч. 20 м.»
© Толкователь, 3 февраля 2013
Tags: 30-е, 40-е, биографии и личности, блокада, вов и вмв, германия, города и сёла, даты и праздники, диссида и оппозиция, известные люди, интеллигенция, история, коллаборационизм, культура, ленинград, литература, медицина и здравоохранение, миграция и беженцы, нравы и мораль, общество и население, писатели и поэты, предательство, психология, пятая колонна, репрессии и цензура, русофобия и антисоветизм, семья, силовики и спецслужбы, смерти и жертвы, ссср, факты и свидетели
Subscribe
promo eto_fake march 28, 2012 00:37 7
Buy for 10 tokens
Large Visitor Globe Поиск по сообществу по комментариям
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments