mamlas (mamlas) wrote in eto_fake,
mamlas
mamlas
eto_fake

Categories:

Глава 16. Как же начинаются войны? Ч.2/2

Объявление о начале Великой Отечественной войны. Москва, улица 25-го Октября

Но продолжим разговор о нападении Германии. Пока шла речь о так называемом внезапном нападении, т.е., когда армия противника, вроде бы, без объявления войны, вторглась в пределы нашего государства. Этот, первый вариант был идеальным, с точки зрения высокого патриотизма, самоотверженности, высокого чувства долга у командиров все уровней и рядового состава Красной Армии. Всегда, коварство врага вызывает больший эмоциональный подъем среди народа, подвергшегося агрессии. На этих чувствах долгое время строилась идеологическая работа советских органов после войны.

Во втором варианте, когда враг объявлял свои намерения в законном порядке, озлобленности было меньше. Представьте, себе, что Германия, скажем за сутки до вступления с нами в вооруженное столкновение, вручила бы нам через своего посла дипломатическую ноту о разрыве с нашей страной дружественных отношений. Так, примерно, было в первую мировую войну при столкновении с теми же немцами.

Как бы поступил Молотов, приняв от немцев ноту протеста? Сделал бы удивленное лицо: «А мы, между прочим, и не собираемся с вами воевать!» и вернул бы ноту обратно?

А дальнейшее поведение Шуленбурга? Видимо, в недоумении, молча бы, пожал плечами: «Это ваше право. Ауф видэрзэен».

А как бы повели себя военные, если бы им Молотов сказал, что вот с утра, дескать, немецкий посол какую-то бумагу в руку сунул. Никак не разберу, чего немцы хотят от нас? Может и Тимошенко с Жуковым, тоже, возмутились бы по такому случаю: «Дуркуют немцы. Не знают, чем заняться на границе? Интересно, скоро ли уйдут воевать с англичанами?».

А на запрос Сталина, как там, у нас на границе? – дружно бы заверили вождя, что пошлют командующим округами успокоительную бумагу, чтоб поглядывали, на всякий случай, в сторону Германии.

К теме вооруженных конфликтов на границе можно добавить, что с Японией у нас были военные конфликты на границах, даже целые битвы, но, тем не менее, дальше приграничных сражений дело, ведь, не пошло. Или Жуков запамятовал про Халкин-Гол 1939 года, когда военные столкновения продолжались с мая по август месяц?

Недобросовестные историки всегда Сталина стараются выставить в неприглядном виде. Вот и в случаях с конфликтами на западных границах его пытаются представить в виде пугливого идиота, представляющего любую там стрельбу, как провокацию, способную вызвать, ни больше, ни меньше, как полномасштабную войну. Неужели, Сталин не понимал значение слова «провокация» применимое  к действиям на границе.

Одно дело, если немцы постреляли со своей стороны, а мы, как стадо баранов бездумно поперлись бы к ним через границу выяснять отношения. Разумеется, именно, это, и мог иметь в виду Сталин: о чем, заранее и предостерегал. Но другое дело, когда крупные германские войсковые соединения вламываются на нашу территорию, а мы открываем по ним огонь. В таком случае, язык не поворачивается назвать это провокацией с нашей стороны. Это, извините, самая заурядная агрессия со стороны противника! И происходит это столкновение, как нам хорошо видно по сообщениям из округов, на нашей территории. Не с хлебом же и солью должны встречать немчуру?

Мы, к большому сожалению никогда не узнаем, как Сталин распорядился реагировать на массовые военные действия германских войск на нашей границе, но вариантов могло быть только два. Или дать возможность самому Наркомату обороны, в лице руководителя Тимошенко, принять решение и дать условный сигнал командующим в округа на ответных действиях или же доложить о вооруженной агрессии Германии самому Сталину.

А он уже сам,  должен был по получении всей информации принять решение. Скорее всего, в реалиях, существовал, именно второй вариант. Почему и идет речь, якобы, «о телефонном звонке на дачу Сталину», с тем чтобы знать, как он отреагирует на произошедшие события на границе: «Мол, тебе сообщили информацию, а ты теперь думай…»

Тогда, исходя из рассказа Жукова, получается, что Сталин испугался личной ответственности за принятие решения и переносит ее на членов Политбюро, что явно не только не характерно для Сталина, но и выставляет его явным саботажником решения Политбюро. Жуков сам себе противоречит, выставляя Сталина теперь уже в роли нерешительного трусишки.

Зачем, скажите, нужно Сталину собирать членов Политбюро для решения данного вопроса? Для весомости принятия решения, что ли? Так, ведь, идут приграничные сражения, каждая минута на счету, а сбор членов Политбюро это, своего рода, тот же саботаж, но уже в коллективном виде, не более того. Само по себе это заседание по поводу решения о подаче сигнала командующим округов будет выглядеть глупостью, так как  другого решения от Политбюро, в данной ситуации, трудно ожидать. Хорошо.

Предположим, что Сталин, все-таки,  решил перестраховаться и вынес решение на Политбюро. Какое другое решение должен был принять, сей Главный орган политической власти страны? Понятно, то же самое, если по всей границе идет стрельба. Зачем же тогда нужен этот сбор партийцев?  Поэтому решение о подаче условного сигнала командующим округов вполне мог принимать и должен был принимать лично, сам Сталин.

Не идиотом же он был на самом деле? А вот наделить его единоначалием, в принятии данного решения, очень даже возможно, могло уполномочить именно Политбюро. Готовилась же наша страна к войне, как бы того не хотелось Жукову. Разумеется, такое решение было вынесено значительно раньше  22 июня. Речь идет о шестом мая, когда Сталин возглавил правительство и, ко всему прочему, стал Председателем Комитета Обороны при Совнаркоме, о котором, ну никак не хотят говорить ни Хрущевы, ни Жуковы, ни прочие брехуны от истории.

Мы не должны забывать о наших заговорщиках. Разве они могли бы смириться с тем, что Красная Армия во всеоружии готова встретить врага? Не допустить этого – их основная задача.

Сталин – ключевая фигура и об этом, несомненно, и знают, и понимают заговорщики.  Недаром, соратников Сталина они считали ничтожествами. Решение Политбюро о наделении Сталина единоличным правом отдать приказ о подаче сигнала командующим округов, как это не выглядит  прискорбно, но играло, именно, на руку заговорщикам.

Ведь ликвидация Сталина (или «изоляция» его, по причине болезни и чего-то другое) вносила бы (и внесла!) невообразимую сумятицу в ряды того же Политбюро. Теперь им самим, в отличие от Сталина, надо было принимать решение, а оно ведь, это решение, вытекало из предоставленной информации Наркома обороны и начальника Генштаба.

А какую информацию могли предоставить членам Политбюро Тимошенко и Жуков, являющиеся, самыми настоящими заговорщиками? Разумеется, такую информацию, какая была выгодна только им. Они спокойно, могли водить «за нос» любое Политбюро вместе с правительством. Поэтому и была создана Ставка, в разрез действий Комитета Обороны при СНК, так как надеялись, что Сталину не удастся выбраться из той «трясины», в которую затащат Красную Армию в самые первые дни.

Такого количества подлости, которую учинили наши «товарищи» из «пятой колонны» по разгрому Красной Армии хватило бы на десять Франций, вместе с Англией в придачу. Если бы не Сталин и советский народ, то нашего государства давно бы уже не было на этом свете. Поэтому Хрущев в пятьдесят шестом и брызгал с трибуны съезда ядовитой слюной на Сталина, что не получилось у него с подельниками в сорок первом.

Кроме того, не надо думать, что в то время, все Политбюро и руководство страны, было монолитным, сплоченным коллективом способным на многое. Там тоже, были свои «подводные течения» и не все «вожди» имели во лбу семь пядей. Одни могли попасться на «крючок» заговорщиков по незнанию, другие – по злому умыслу.

Все это поспособствовало той сумятице в принятии решений по отражению агрессии Германии. Поэтому, вместо сигнала в округа, заговорщики вполне могли убедить всех присутствующих в кабинете Сталина в Кремле, послать некую разъяснительную Директиву, с целью «не поддаваться на провокации», вместо того, чтобы дать  врагу мощный ответный удар, даже не пересекая своей границы. К тому же, заговорщики из Генштаба, могли «затемнить» с направление главного удара врага, с целью не оказания помощи воюющим войскам резервами, да и многое другое.

Все эти действия именуются одним словом – саботаж, который приравнивается к измене Родине и попадает под расстрельную статью. Яркий пример – Западный округ. Наши высокопоставленные военные в Москве уверяют правительство, в том, что там не ведутся боевые действия, а руководству округом, наоборот, дают указания не предпринимать никаких ответных военных действий, ссылаясь, дескать, на указания Сталина. Могли ли они действовать так дерзко и безбоязненно, если бы в тот момент в Кремле находился Сталин? Конечно, нет! Часть Правительства и часть Политбюро, действительно, оказавшись без Сталина, попали в довольно сложное положение: не побежишь же на границу проверять сообщение  наркома обороны и начальника Генштаба.

В этой связи, мы еще будем рассматривать обращение Молотова к стране, где тот «пел под чужую дудку». Обратите, к тому же, внимание, практически на бездействие власти целых четыре дня, то есть, вплоть, до того дня, как в Кремле появится Сталин.

А как события 22 июня описывает сам Жуков? В начальном варианте  мемуаров, 1969 года издания, как говорилось выше, Жуков ведет речь о военном конфликте, в более поздних изданиях, уже о войне. Сценарий событий примерно совпадает.  Жуков получает информацию, уже говорилось как, и с наркомом обороны, едет в Кремль, якобы, предварительно, «позвонив» на дачу главе государства. А наши войска на границе, в это время немцы безнаказанно «мордуют».

В Москве же, как нас уверяет Жуков, члены Политбюро собираются в Кремле, где происходит обсуждение сложившейся ситуации и оформляется протест Германии  через министра иностранных дел Молотова.  В нашем случае, Жуковский сценарий, делает отклонение от темы. В Кремле, по Жукову, должен находиться Сталин, который как всегда, выставляется человеком, неадекватно воспринимающим реальную действительность: «Надо срочно позвонить в германское посольство». Видно, вспомнил по приезду в Кремль, что такое посольство существует. А ему говорят, что посол Шуленбург, сам, дескать, рвется  к нам со срочным сообщением.

Всё это выглядит, как полное сборище, каких-то, недоумков, а не государственных мужей.  «Принять посла,  было поручено  В.М. Молотову», читаем у Жукова.  А что, кто-нибудь другой у нас занимался дипломатической деятельностью, а в данный момент почему-то, решили, поручить это дело Вячеславу Михайловичу? Да это была его  прямая обязанность, как наркома иностранных дел, а не поручение ему, как «мальчику на побегушках».  Для чего все собрались в Кремле?

Выразить свою позицию к инциденту на границе и в сформулированном виде передать, через Молотова, послу Германии. А по Жукову, в его мемуарах, военные так и бряцали шпорами: грозились, порвать на части,  ступившего на нашу землю, врага, а им не давали этого сделать. Но все равно, даешь войну! Тут и Молотов, почему-то очень уж быстро возвратился, после приема посла  Шуленбурга. Говорит, что принял в Кремле, но почему все так ускоренно? Что, Шуленбург сунул бумагу в руку Молотову и бегом к себе в посольство, от греха подальше?

Ведь была же, вроде, как пишут, некоторые историки, некая договоренность у Молотова со Сталиным, якобы, «поводить за нос» немецкого посла. Принять от него  дипломатическую ноту только после начала военных действий на границе, чтобы, дескать, «не купиться» на провокацию со стрельбой, а чтобы была самая, что ни есть, открытая форма агрессии? Пусть будет так, но и это не означало бездействие, в военном отношении, т.е. не оказывать немцам никакого сопротивления. Одно, как говориться, другому не мешает.

Вообще, с нашими  архивистами-документалистами, не соскучишься. В различных сборниках документов приводятся тексты  телеграмм, которыми обменивались Германское МИД и   посол Шуленбург в Советском Союзе. Во всех приведенных телеграммах указывается время ее приема и передачи. Кроме, разумеется, одной, самой важной телеграммы  руководства Германского МИДа послу Шуленбургу от 21 июня 1941 года. Догадайтесь, дескать, сами товарищи читатели, когда была отправлена телеграмма и когда получена. А почему? Чтобы, видимо, не нарушить хронологию Жуковского рассказа, или по каким-то другим причинам, низкопробного толка?

Немного терпения, уважаемый читатель: скоро дойдет очередь и до этой телеграммы.

«Германское правительство объявило нам войну», – такими были, по Жукову, слова Молотова после свидания с немецким послом. После таких слов, «И.В.Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался». При внимательном чтении данного текста в мемуарах Жукова, можно заметить, что Сталин даже не вставал со своего места. В раннем издании, Сталин у него, просто, «опустился на стул».

Немцы уже рвут в клочья, скромные по военным меркам, пограничные части, «дубасят» подходящие к границе передовые воинские части Красной Армии, а Сталин, каким его рисует Жуков, «глубоко задумался». Хорошо, что еще не заснул, а то ведь Жуков ранним утром поднял его с постели.

Вся эта красочно нарисованная картина имеет один изъян: почему Молотов, в рассказе Жукова, якобы, возвратившись со встречи с послом Шуленбургом, не принес Германскую ноту протеста о разрыве дипломатических отношений? Это у нас в начале данной главы, при повествовании о том, как проистекали бы события 22 июня, упоминается немецкий посол с нотой. В данных, Жуковских мемуарах, якобы, в реально происходящих событиях в Кремле, этой ноты нет в руках у Молотова и «Сталин», что в данных мемуарах и не удивительно, никак не прореагировал на ее отсутствие. Молотов-то, вернулся, по рассказу Жукова, от Шуленбурга со словами, а не с нотой.

Видимо, сказанного Вячеславом Михайловичем, по Жукову, было достаточным для понимания, что Германия объявила нам войну. Тем более что Жуковский Сталин «глубоко задумался» и, наверное, забыл спросить об этой злосчастной ноте. А Молотов, видимо, от волнения, не вынул ее из папки и не ознакомил с содержанием товарищей из Политбюро.

А те, и не подумали спросить и зачитать. И так  понятно, что война, что слова-то, зря тратить: еще пригодятся по жизни. Жуков, кто? – человек военный, ему на все эти дипломатические тонкости, «наплевать и забыть», как говорил Василий Иванович Чапаев. Будет он вспоминать через двадцать с лишним лет, принес Молотов ноту протеста от немцев или нет.

А как же редакционная группа из докторов исторических наук и прочих военных консультантов не заметила в Жуковских мемуарах такую «мелочь», как нота Германского правительства, – поинтересуется внимательный читатель? Разумеется, не только заметила, но и знала, что такого события, в данный момент, в Кремле не было.

Не принимал Молотов посла Шуленбурга в Кремле ранним утром 22 июня 1941 года, поэтому и не мог он принести «товарищам по Политбюро» то, чего, как говориться не было у него, на тот момент.  И наши консультанты Г.А.Деборин, П.А.Жилин, В.П.Степанов и прочие упомянутые в «Записке отделов ЦК КПСС  в ЦК КПСС «Об издании военных мемуаров Г.К. Жукова», не взяли грех на душу, и не приписали сюда Молотова с германской нотой.

Этого не было в реальной жизни. Но для того, чтобы связать концы с концами и выкрутиться с отсутствием Сталина, решили Молотова с нотой перенести на воскресение. Все же это мемуары, пусть и самого Жукова, но  не научно-исследовательский труд по событиям начального периода Великой Отечественной войны.

Что, уважаемый мною читатель? Не хочется верить в то, что действительно, утром 22 июня в Кремле не было встречи Шуленбурга и Молотова? К сожалению, это так! Никто и никому никакие ноты протеста ранним утром 22-го июня не передавал!!!

«А как же, в действительности, произошла история с Германской нотой протеста?»  – предвижу очевидный вопрос читателя. Успокойтесь, дорогой мой! Она была вручена Молотову, но совсем в другое время, и даже не 22 июня. Обо всем этом мы тоже поговорим, но в другой главе, ближе к завершению работы.

А сейчас опять продолжим разговор о начале войны по Жуковским мемуарам.

Вот так, нам преподносит это начало войны с Германией, Георгий Константинович. Он еще хочет попасть в русло того сценария, о котором мы говорили выше, поэтому «оживляет» «глубоко задумавшегося» Сталина и вкладывает ему в уста фразу, видимо, выдранную из своего мобилизационного пакета или из своей «засекреченной»  Директивы:

«…но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу».

Все это Георгий Константинович правильно написал с литературной точки зрения, недаром Сталин учил его расставлять знаки препинания. Однако есть, как всегда, одно небольшое «но». Как вспоминает Петр Николаевич Горемыкин, один из Сталинских наркомов, той поры, Жуков находился, в это время, то есть, ранним утром 22 июня, не в Кремле, а совсем в другом месте, и, совсем, по другому поводу.

И вот, что Петр Николаевич сообщает историку Г.Куманеву в своем интервью, о данном местонахождении товарища Жукова:

« Войну  я встретил в 4 часа 20 минут в здании, которое находилось напротив собора Василия Блаженного и где размещалось Главное артиллерийское управление (ГАУ). Там под председательством начальника ГАУ, заместителя наркома обороны СССР маршала Кулика заседала комиссия (созданная Комитетом обороны СССР) по вопросам наращивания мобилизационных мощностей по боеприпасам…

На этом заседании обсуждались разные проблемы об увеличении выпуска боеприпасов и их размещении по военным округам. Очень резко были поставлены вопросы генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым. Он говорил о необходимости существенной доработки мобилизационного плана по боеприпасам, имея в виду увеличение цифровых заданий…»

А мы всё считали «Фигаро» – театральным героем. Как видите, и среди военных встречаются подобные персонажи: Жуков – здесь, Жуков – там!

Это что же получается? Значит ли это, что Георгия Константиновича не было в Кремле, тем, ранним утром? Выходит так! Значит, его рассказ об утреннем совещании в Кремле –  выдумка? И он, надо полагать, не звонил никакому Сталину?

Скорее надо задаться другим вопросом: «Был ли в тот момент наш Фигаро, тем, за кого он себя выдавал?» То есть, был ли Жуков, в то раннее утро при нападении Германии, в должности начальника Генерального штаба?

А кем же он был 22 июня? Терпение, уважаемый читатель, и вы скоро узнаете эту маленькую «тайну» Георгия Константиновича, которую он скрыл от своих читателей. Поэтому он так и усердствует, перекладывая всю ответственность за решения первого дня войны на товарища Сталина. В этом ему старается помочь, наш генерал-писатель В.Жухрай.

Чтобы Сталин не выглядел совсем уж, откровенным глупцов, с трудом, воспринимающим действительность, упомянутый выше писатель, настаивает на своей версии происходящего. Оказывается, Сталин, «вопреки строжайшему запрету врача»(?) все же поехал в Кремль.

Хотя никакого запрета со стороны «профессора Преображенского» не было, тем не менее, вождь проявил явное легкомыслие по отношению к своему здоровью. Но, он был «тиран и деспот», к тому же,  предавшим бога – большевиком, а таким людям, как понимаете, никто не указ. Я уже приводил стихотворные слова: «Гвозди бы делать из этих людей…».

У Сталина и псевдоним соответствовал этому – стальной. Вот вождь и «приехал», понимаешь, с высокой температурой в Кремль на свой боевой пост. Этим, видимо и объясняется вся несуразность поведения данного «Сталина» в принятии политических решений. Более того, этот «Сталин» сам себе противоречит. Ночью предупредил профессора Преображенского, чтоб тот никому ни словом не обмолвился о его болезни, а сам «испытывая сильное недомогание», вдруг, явился в Кремль, нарушая, установленную им же, конспирацию. Читаем у В.Жухрая:

« Около 13 часов 22 июня 1941 года больной Сталин, у которого температура по-прежнему держалась за сорок (?), временами впадавший в полузабытье, все еще был в своем Кремлевском кабинете. Выступать по радио с обращением к советскому народу в таком состоянии он, понятно, не мог. Поэтому еще утром было принято решение, что в 12 часов 22 июня 1941 года с таким обращением к советскому народу выступит Молотов. Пересиливая недомогание, Сталин пытался решать ряд важнейших и неотложных вопросов, связанных с обороной страны…

Лишь вечером 22 июня 1941 года Сталин возвратился в Волынское. Каких сил потребовалось от него, чтобы выдержать прошедшую ночь и день, - никто никогда не узнает. Однако никто не догадался о подлинном состоянии Сталина. Даже проницательный Жуков».

Ну, Жукову простительно – он же не общался с профессором Преображенским, поэтому так и остался в неведении относительно состояния здоровья Сталина. Если бы знал, что Сталин «временами впадал в полузабытье», то может быть сам бы, и утвердил документ о Ставке? А то, взял бы, да, попросил бы товарища Тимошенко, как председателя, поставить подпись под документом? Чего церемониться, Сталин все равно же был в «полузабытье». Однако не побеспокоил своего боевого друга и соратника, переложив ответственность на простого члена Ставки, каким являлся Сталин.

Одно удивляет, как о «болезни» Сталина узнал писатель В.Жухрай? Или это, уже, его маленькая тайна?

Все же, Георгий Константинович, делает попытку объяснить читателю такое «странное» поведение Сталина в Кремле. Сразу, это ему сделать не удалось, и в первом издании мемуаров ничего об этом сказано не было.  В дальнейшем редактора, «подсказали» товарищу Жукову, – видимо «проконсультировались» с врачами из Кремлевки:

«Говорят, что в первую неделю войны И.В.Сталин якобы так растерялся, что не мог даже выступить по радио с речью и поручил свое выступление В.М.Молотову. Это не соответствует действительности. Конечно, в первые часы И.В.Сталин был растерян (Поэтому, видимо, и не спросил Молотова о германской ноте? – В.М.). Но вскоре он вошел в норму и работал с большой энергией, правда, проявляя излишнюю нервозность, нередко выводившую нас из рабочего состояния».

Сколько же приведено упоминаний о психологическом состоянии Сталина 22-го июня. Жуков не отстает, но по-хитрому излагает. Хотя и по-русски у него написано: Сталин был растерян. Но это, дескать, было в первые часы. А потом он оправился от психологического удара и стал себя чувствовать бодрее.

Но нас интересуют, именно, состояние Сталина в первые часы агрессии Германии. Он, что же, и буквы от растерянности позабыл, что не мог прочитать по радио написанный на бумаге текст? Жуков никак не может дать внятное объяснение состояния Сталина, именно по первым часам начала войны. В дальнейшем ему станет легче, так как он уведомит читателя о своем убытии из столицы.

Да, но как может судить Жуков о состоянии Сталина в первую неделю, когда сам же пишет, что после обеда 22 июня отбыл на Юго-Западный фронт, по указанию «растерявшегося» Сталина, и появился в Москве лишь 26 июня?  И что же, по Жукову, тогда не соответствует действительности? Неужели решение о поручении Молотову выступить по радио? И в чем выражалась, так называемая, «нервозность» Сталина, которая «выводила» всех, и Жукова, в том числе, «из рабочего состояния»?

Смотрите, какие тонкие нервные натуры, собрались в военном руководстве страны. Видимо плохо разбирается глава правительства в военном деле, – пытается, таким образом уверовать нас в этом, будущий маршал. И дальше сетует, что «трудно было понять И. В.Сталина. Видимо, он все еще надеялся как-то избежать войны. Но она уже стала фактом. Вторжение развивалось на всех стратегических направлениях».

А как же ему не развиваться, вторжению, когда, практически все мосты на границе немцы целыми захватили? Вот такая, нарисованная Жуковым, картина событий первого дня войны. Для него, «защитника» Отечества, война, уже факт. Значит, только один Сталин надеялся избежать войны? А у Жукова, видимо, ноздри уже раздулись, в предвкушении  будущих сражений? Бежит, как видите, впереди паровоза.

Но, удивительное дело. На пальму первенства Жукова, первым объявившем о начале войны, решил посягнуть, нарком ВМФ,  Н.Г.Кузнецов. Не надо, наверное, было, Георгию Константиновичу приказывать Ф.С.Октябрьскому звонить своему наркому ВМФ. Теперь смотрите-ка, что из этого вышло.

Нарком ВМФ Кузнецов со своим, исполняющим обязанности начальника штаба Алафузовым, тоже, оказывается, были на приеме у наркома обороны Тимошенко, но, в другое время. Видимо, разминулись в коридоре с Жуковым. Семен Константинович, почему-то,  «по секрету» от начальника Генерального штаба, сказал флотоводцам, что с минуты на минуту на нас готовятся напасть немцы (!) и надо, по всей видимости, им, морякам, предпринимать соответствующие меры.  Тут же, как говорит Кузнецов, Алафузов  «был немедленно послан  в штаб, чтобы дать тот самый условный сигнал (!), к которому мы в течение этих двух лет (?) готовились».

Жукову приписывают нелюбовь к флоту и на вопрос «Почему?», тот отвечал, что в русской истории всегда, дескать, когда наступает война, то армия начинает воевать, а флот, как всегда, топит свои корабли.

Но, в данном случае, у Жукова, есть еще дополнительный повод,  «обижаться» на «флотоводцев». Ведь, знали же те, что есть, «тот самый условный сигнал», который подается на все флота при полной боевой готовности, а вот с военными из Генштаба, в частности с Жуковым, своим секретом не поделились.

А ведь, как пишет адмирал, «репетировали» целых два года. Алафузов, между прочим, после войны был арестован, видимо, «по делу военных, заподозренных в предательстве начального периода войны» и получил срок. После смерти Сталина тут же был, как пишет Р.Медведев, по инициативе Жукова, освобожден. Это надо понимать так, что Жуков, если и изменил свое мнение о флоте, то только, видимо, по отношению к флотоводцам, особенно «обиженных» Сталиным.

Но продолжим читать фантазии  адмирала Кузнецова:

«Около 12 часов ночи я разговаривал с Черноморским флотом(?), которому был дан …приказ. Есть документы, которые это подтверждают.

Вот журнальная запись в Севастополе: « В 3 часа 07 минут послышался шум моторов и появились фашистские самолеты. Их встретили огнем наших батарей. И противник свою задачу – заблокировать корабли в Севастопольской бухте – выполнить не смог. Под огнем наших батарей он сбросил мины на город и бухту».

И здесь, та же песня. Опять неизвестные самолеты. Вряд ли, понимают наши военные, для чего созданы армия и флот? Видимо думают для того, чтобы там командовали такие «корифеи» военного дела как Жуков, Кузнецов, Октябрьский и прочие алафузовы.

Ведь всё знает Кузнецов: и что, самолеты фашистские, и какую перед противником поставили задачу, которую, тот не смог выполнить, и куда противник сбросил мины. Одного не знает, и не понимает, что задача флота состоит не только в том, чтобы не допустить бомбежки врагом своих кораблей, а еще и в том, чтобы защищать, ко всему прочему, и свой народ, который для этого кормит, поит и содержит свою армию и флот. А здесь и Нарком ВМФ, и его подчиненный Октябрьский довольны, что налет на корабли отбит, а что бомбили город Севастополь, то есть, мирное население, и есть жертвы, это их, судя по всему, мало обеспокоило.

Кроме того, Николай Герасимович сослался на документы, которые, дескать, подтверждают отдание приказа на открытие «огня» по вражеским самолетам. Но и через морской бинокль этот приказ невозможно разглядеть в Журнале дежурного по флоту. Запись бесстрастно отражает, только, факт налета фашистских самолетов и стрельбу батарей ПВО базы. И ничего более.

Ко всему прочему, эта компания, вместе с Жуковым, ну никак не желает знать – чьи же, все-таки самолеты бомбили военно-морскую базу Черноморского флота.  Фашистские самолеты, это же не значит, немецкие. Почему же, так скромничают наши военные, не желающие узнавать, к ВВС какой страны принадлежат «неизвестные», «вражеские», «фашистские» самолеты?

Однако, это, как видите, не помешало наркому ВМФ, как он пишет: «…немедленно взяться за телефонную трубку и доложить Сталину о том, что началась война».

Но с кем? Упорно продолжают молчать. К чему бы это? Видимо, после такого, неожиданного для Сталина сообщения, тот и «впал в прострацию». Потому что, Кузнецову, спустя несколько минут после его сообщения, якобы, позвонил Г.М.Маленков и спросил: « Вы, представляете, что Вы доложили Сталину?» На что, Кузнецов, видимо, с чувством собственного достоинства и выполненного долга ответил: « Да, представляю». А чтобы, страна, на все времена, знала своего героя, продолжил: « Я доложил, что началась война». Опять перепевы про неизвестного врага.

Тут не только Сталину, любому руководителю страны, после таких слов Кузнецова, что «началась война» будет нехорошо со здоровьем. Но, это был, как выяснилось, не последний звонок Кузнецову. Как он сам рассказывал историку  Г. Куманеву, ему еще, вслед за звонком Маленкова, « позвонил Тимошенко. Он не был удивлен. Видимо, был к этому подготовлен».

Как «видимо, подготовлен»? Когда сам же, Тимошенко, читайте выше, сообщил Кузнецову, что ожидается нападение. Что Тимошенко ему сообщил, конкретно, вот в чем вопрос? А то, что Тимошенко знал о нападении, так ведь у него для этого в кабинете, неспроста, сидели Жуков с Ватутиным.  Как видим, и по Кузнецову, Сталин находился в Кремле. Видимо, его, все еще «больного», пока не увезли на дачу? И как же всю эту мешанину воспринимать? С юмором?

Разве, Иосиф Виссарионович, в конце концов, не знает точно, с кем предстоит воевать нашим военным? Он же «отредактирует» вместе с членами Политбюро речь для Молотова и страна будет проинформирована о начале войны, именно, с Германией. А так как, Жуков, Кузнецов, Октябрьский слушают радио, то вполне возможно узнают из сообщения наркома иностранных дел,  с кем же им предстоит воевать после обеда 22 июня 1941 года.

Вот напишешь с иронией, по поводу «сообщения по радио» и что вы думаете? А ведь, действительно, некоторые наши высокопоставленные военные в своих мемуарах, ни чуточку, не смущаясь, так прямо и написали, что о войне узнали из сообщения Молотова по радио. Мы еще встретимся с этими «героями».

Автор © Владимир Порфирьевич Мещеряков
Tags: армия, великобритания, версии и прогнозы, вов и вмв, германия, гитлер, европа, заговоры и конспирология, история, книги и библиотеки, опровержения и разоблачения, правители, предательство, пятая колонна, ссср, сталин и сталинизм, фальсификации и мошенничества, хрущев
Subscribe

promo eto_fake march 28, 2012 00:37 7
Buy for 10 tokens
Large Visitor Globe Поиск по сообществу по комментариям
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments